Что происходит с психикой жертвы мошенников: три фазы

Человек под воздействием мошенников проходит закономерный путь — от испуга, при котором он ещё сомневается, до состояния, в котором он действует как исполнитель чужой программы. Реконструкция экспертных случаев позволила авторам исследования выделить три фазы. Их понимание важно и для близких — чтобы вовремя распознать беду, — и для суда, который оценивает, мог ли человек руководить своими действиями.

Фаза первая: острый испуг

Она занимает минуты. Сообщение о «взломе», «доверенности на террориста», «уголовном деле» вызывает реакцию, которую обследованные описывают почти одинаковыми словами: «заколотило сердце», дрожь, жар, ком в горле, сухость во рту, головокружение, «напряжение во всём теле», «всё воспринимала затуманенно». Подросток сформулировал точнее многих взрослых: «читаю не мозгом, а глазами».

Критика на этой фазе ещё частично сохранна: человек сомневается, иногда успевает позвонить близким. Но именно здесь, на пике страха, закладывается установка, которая определит всё дальнейшее, — «буду слушаться, чтобы это решить». Одна из обследованных вспоминала, что «буквально ухватилась за этот шанс», когда «специалист» предложил помощь. Мошенник, создавший угрозу, тут же предлагает себя в качестве спасителя — и занимает место единственной опоры.

Фаза вторая: аффективное сужение и зависимость

В течение последующих часов и дней поле сознания сужается до одной задачи — выполнить требования и избежать катастрофы. Нарастает зависимость от источника воздействия и появляются признаки выученной беспомощности: убеждённость, что собственные действия ничего не меняют и выбора нет. «Плача, согласилась, потому что у меня буквально не было выбора», — описывает обследованная момент, когда её переводили во «внештатные сотрудники».

Для экспертной оценки здесь важны две особенности.

Внешняя упорядоченность обманчива. Человек ходит на работу, сдаёт экзамены, вежливо разговаривает с операционистом банка. В одном из заключений прямо отмечены «островки целенаправленной деятельности» — подготовка и успешная сдача экзамена в разгар воздействия. Это не противоречит нарушению критики: целенаправленность действий внутри навязанной картины мира не означает понимания их действительного смысла.

Память фрагментарна. «Мало что помню», «толком даже не помню» — типичные самоотчёты. Человек не может воспроизвести содержание ключевого разговора с «сотрудником ФСБ», не запоминает внешности людей, которым отдавал деньги. Это не уклончивость, а следствие состояния — и причина, по которой обследование желательно проводить как можно раньше.

Фаза третья: утрата субъектности

«Третья фаза характеризовалась клинически значимой утратой субъектности; в наиболее тяжёлых случаях она достигала уровня диссоциативного расстройства либо острого полиморфного психотического расстройства, что сопровождалось выраженным снижением способности осознавать значение действий и руководить ими».

Лосев А. В., Майдан А. В. Указ. соч. С. 48.

В ряде наблюдений состояние квалифицировалось врачом-психиатром как временное психическое расстройство из группы диссоциативных (F44.8 по МКБ-10) — с психогенной спутанностью, нарушением интеграции между памятью, осознанием собственной роли, критической оценкой ситуации и произвольным контролем поведения. Диагностически значимы: чёткая временная связь начала состояния с психотравмирующим воздействием; субъективно переживаемая спутанность мышления; фрагментарность запоминания; спонтанная редукция после прекращения воздействия.

Принципиален вопрос, который часто задают юристы: не бред ли это? Убеждённость человека в том, что он «внештатный сотрудник спецслужбы», внешне напоминает бредовую идею. Но по механизму это содержание, индуцированное извне и некритически усвоенное: оно исчезает вместе с прекращением воздействия и осознанием обмана, что несовместимо с бредом как самостоятельно возникающим и не поддающимся коррекции образованием. Продуктивной психотической симптоматики у большинства обследованных не выявляется — и это не аргумент в пользу «полной сохранности», как иногда ошибочно заключают (см. часть 6).

Нейропсихофизиология: что происходит в мозге

Фазная динамика согласуется с тем, что известно о влиянии стресса на префронтальную кору. Даже умеренный неконтролируемый стресс вызывает быстрое и выраженное снижение когнитивного контроля. При длительном воздействии происходит функциональная перестройка корково-лимбических взаимодействий: регуляторная функция префронтальной коры ослабевает, реактивность миндалевидного тела растёт. Депривация сна, сопровождающая большинство сценариев, дополнительно снижает способность к произвольному торможению и критической оценке поступающей информации.

Авторы делают осторожный, но важный вывод: наблюдаемое клинически сужение сознания и утрата субъектности имеют «не только феноменологическое, но и вероятное психофизиологическое обоснование». В экспертной практике это проявляется как расхождение «холодного» и «горячего» познания: задним числом, в спокойной обстановке, человек распознаёт абсурдность отдельных требований, но в момент действия критики недостаточно, чтобы остановиться.

Параллель с «принудительным убеждением»

Описанная динамика соотносится с классическими моделями принудительного убеждения (coercive persuasion, Эдгар Шейн) и «реформирования мышления» (thought reform, Роберт Лифтон), созданными при изучении военнопленных и закрытых групп: контроль коммуникаций, чередование угрозы и снисхождения, навязывание вины, новая идентичность. Отличие — в среде и темпе: то, на что в закрытой группе уходили месяцы, в цифровой среде реализуется за дни, а «закрытой группой» становится смартфон.

Выход: как это заканчивается

Почти никогда — изнутри. В экспертных наблюдениях переломным моментом становилась внешняя фигура: приезд близкого человека, визит сотрудников полиции к родителям, задержание. Эксперты прямо отмечают: именно встреча с близким, «а не внутренняя переоценка», прекращала воздействие. Отсюда главный практический вывод для семьи: физическое присутствие рядом важнее любых доводов по телефону (подробнее — в части 7).

После: постстрессовая фаза

Осознание обмана — не облегчение, а второй удар. За шоком следуют апатия, ангедония, нарушения сна с кошмарами, потеря аппетита, стойкая тревога, слёзы, идеи самообвинения («что трубку взяла», «родителей подвела»), пессимистическая оценка будущего. Критика восстанавливается не одномоментно: спустя несколько дней после обращения в полицию одна из обследованных, получив новый звонок от тех же лиц, говорила: «Я уже ни в чём не уверена».